Удалец портной

Расскажу я вам сказку про одного портного. Был портной беден, как церковная мышь. Впрочем, пожалуй, мышь церковная победнее. У портного-то была хотя бы иголка, да тупые ножницы, да жена беззубая, да еще дети, ох и много детей, больше чем дырочек в сите. Ели не каждый день, даже мамалыгу лишь по воскресеньям варили, и то не всякое воскресенье. И все же в какое-то воскресенье случилось, что малая крошка от мамалыги на столе осталась; сразу мухи налетели роем, еще бы миг — и мамалыги как не бывало. Не растерялся портной, к тому же и рассердился на мух — зачем его объедают! — ударил ладонью по столу, двадцать мух сразу прихлопнул, лежат все вверх лапками.

«Эге, а сила-то у меня, оказывается, богатырская, — удивился себе самому портной.— Вот уж не думал, право! Ну, коли так, ура мне, ура! Пойду по свету удачи искать».

Вырезал он дощечку тонкую, написал на ней большущими буквами: Раз ударил — двадцатерых нету!

Повесил дощечку на шею и пошел из дому прочь. Дети плакали, молили отца не покидать их, жена рыдала, упрашивала, но портной слушать никого не стал, заупрямился: теперь его хоть веревкой вяжи, дома не останется. Крепко поверил портной в удаль свою молодецкую.

— Не пропаду,— говорит,— на чужбине, как-нибудь извернусь. Пошел наш портной по свету бродить; шел да шел, и попался ему

по пути густой лес. А он уж и притомился изрядно, решил отдохнуть, прилег возле родника. Только прилег — подходит к роднику черт за водой с бурдюком преогромным из буйволиной шкуры. Увидел черт портного, надпись на груди прочитал.

«Гм-гм, экий силач,— думает черт.— Хорошо бы его заманить к нам в услужение». Подошел черт поближе, здоровается эдак вежливо:

— Дай бог помощь, земляк, будьте здоровы.

— Дай бог,— отвечает портной коротко.

— Неужто и вправду вы сильный такой, что «Раз ударил — двадцатерых нету»?

— Угу.

— Может, пойдете ко мне в услужение?

— Чего ж не пойти, коли хорошо заплатите.

Тут же и сговорились. Три года портной будет у черта служить, возы таскать да дрова приносить, ничего другого не делать, а через три года получит за это мешок золота.

Протянул удалец портной черту руку:

— Вот моя рука — не свинячья нога, черт-землячок!

Ударили они по рукам и отправились к черту домой. А детей у черта было столько же, сколько у портного, даже на парочку больше.

Только пришли они, чертенята припали к воде и всю до капельки выпили. Выпростали буйволиный бурдюк, портному дают — ступай, мол, к роднику по воду.

Тащит портной бурдюк к роднику, из последних силенок тащит, а сам думает, голову ломает: как же быть теперь, с водой-то он этот бурдюк нипочем не подымет, даже с места не сдвинет! Стоит портной, думу думает, а чертям надоело ждать, послали одного посмотреть, что он делает, почему воду не несет. Испугался портной, со страху схватил большую дубину и — лишь бы делать что-то — стал ею землю ковырять у родника. Увидел это черт, спрашивает:

— Что ты делаешь, удалец портной?

— Подумал я, зачем мне каждый день к роднику ходить,— отвечает портной,— я уж разом весь родник вырою да к дому перенесу, колодец устрою.

— Ой, не делай этого,— взмолился черт,— моя матушка ведь слепая, упадет в колодец, не ровен час! Лучше уж я за тебя стану воду таскать.

— Ну, коли так, будь по-твоему, — согласился портной, дозволил черту за себя воду таскать.

На другой день послали портного по дрова, наказали три сажени принести сразу. Это ему-то, которому и три охапки дров за один раз не поднять! Так и эдак ломает голову портной, а ничего путного измыслить не может. Глядел он, глядел на дрова, которые без числа наготовили черти в лесу, и от нечего делать стал бревна саженные подряд одно к другому подвязывать. Опять не дождались его черти, послали одного поглядеть. Прискакал черт в лес, а портной как раз бревно с бревном связывает.

— Что ты делаешь? — спрашивает черт.

— Я-то? Что я вам, каждый день стану в лес таскаться? Вот свяжу все, что есть тут, да за один раз и отволоку!

Испугался черт — больно уж сердито портной отвечал ему — и стал просить:

— Портной, миленький, оставь все как есть, не то мы сразу дрова сожжем, а на зиму ничего не останется. Лучше уж я таскать за тебя стану каждый день понемногу.

Взялся тут черт за верхние ветки бука огромного и стал книзу пригибать, чтобы верхушку к комлю подвязать. Совсем было подтянул, вдруг кричит:

— Ой, ой, подойди, земляк, подержи эту ветку, у меня пояс на штанах лопнул!

Не мог от этого портной отказаться, схватился за притянутую к земле верхушку бука. Да только в ту самую минуту, как черт ее

выпустил, дерево выпрямилось и так портного подбросило, что он по другую сторону леса упал, да на куст.

Грохнулся портной, в глазах потемнело, а из-под куста заяц выскакивает. Испугался ушастый, со всех ног улепетывает, а портной за ним бежит, и как-то так вышло, что прямо на черта и выбежали. Удалец портной не растерялся, на все корки зайца ругает:

— Ах ты, тварь, хитрюга эдакая! Ведь я, чтоб поймать тебя, через лес перепрыгнул, а ты, хитрец, все равно увернулся.

Так и клял зайца всю дорогу.

Дома черти сошлись в кружок, пошептались, решили портного еще раз испытать: если и тут его верх будет, заплатят ему что следует и пускай идет восвояси.

На другой день выбрали черти самого сильного и послали портного с ним в поле силу испытать. Черт взял с собою кнут да палицу. Вышли на поле, черт говорит:

— Ну, удалец портной, покажи свою силу. Погляжу я, так ли щелкнешь кнутом, как я!

— Лучше бы ты не давал этот кнут мне в руки, — сказал портной, — потому как я уж щелкну, так щелкну, как бы глаза у тебя от того не выскочили.

— Ну и пусть выскочат, — не отступался черт.

— Ладно, только сперва ты щелкни,— сказал портной.

Взял тут черт кнут, размахнулся и так щелкнул им, что портной с перепугу через голову перевернулся, едва на ноги поднялся. Но все ж говорит:

— Н-да, братец черт, удар-то был так себе. А теперь закрой-ка глаза, не хочу ведь я, чтоб ты их лишился.

Подумал-подумал черт, вроде дело не шуточное, и закрыл глаза. Удальцу портному ничего больше и не требовалось, подхватил он палицу и так шарахнул черта по голове, что десять ушатов воды на него вылили, пока черт в чувство пришел.

— Ну,— говорит портной, когда черта поставили кое-как на ноги,— кто из нас крепче кнутом щелкнул, а, братец черт?

— Ты, ты,— отвечает черт, зубами от боли скрипит.— Хватит уж, пойдем-ка домой.

Рассказал дома черт про новый подвиг портного, перепугались черти до смерти, тотчас мешок приволокли, доверху набили золотом.

— Бери,— говорят портному,— только оставь нас в покое, больше глаз сюда не кажи.

— Ну, нет! — рассердился портной.— Ишь какие, со двора прогонять! А коль хотите, чтобы ушел я до срока, сами мешок ко мне отнесите. Не то здесь буду жить, пока три года не минет.

Испугались черти, ведь им это хуже ладана. Послали самого сильного мешок с золотом оттащить, лишь бы от портного избавиться. Удалец портной зашагал налегке, черта с мешком обогнал.

Пришел домой, приказал жене в сарае половы мешок набрать и, как черт появится, выйти с мешком во двор и на глазах у него мешок на чердак закинуть, а мужу сказать: «Гляньте-ка, муженек, и я не сидела сложа руки, покуда вас не было, в мешке-то чистое золото».

Женщина все исполнила в точности. Увидел черт, что и жена у портного силы необыкновенной — вон как легко мешок с золотом на

чердак закинула! — заспешил со страху, свой мешок туда же забросил и, давай бог ноги, побежал, словно за ним гнались. Даже оглянуться не смел, пока не добежал до леса. Тут навстречу ему волк выходит, спрашивает:

— Куда это так торопишься, братец черт?

— Ох-ох, и не спрашивай, братец волк! Неужто не слыхал ты про удальца портного?

И рассказал он волку про все портновские подвиги.

Долго хохотал волк, да так, что по лесу гул-звон пошел. А когда вволю нахохотался, стал черта уговаривать вместе к портному идти и мешок с золотом отобрать: какой же силач тот портной, квелый он, в чем душа держится.

И верилось черту, и не верилось, но согласился он — худо ли мешок золота получить назад! Только условие поставил: ярмо изготовить и обоим в него головы сунуть — боялся, что волк, как до дела дойдет, сбежит, его одного оставит.

Волк говорит:

— Так и быть, мне-то что.

Сделали они ярмо, головы в него сунули, клинышек вставили и отправились на портнов двор. А во дворе детишки портного играли; увидели, что черт с волком идет, головы в ярме, думают: видно, черт волка привел, чтоб было кого в тележку запрячь,— да как закричат:

— Гляньте, гляньте, папенька наш и волка у чертей заработал! А один малец добавляет:

— И черта возьмем, не отпустим, и черта возьмем, не отпустим! Услышал черт, и такой тут страх его обуял, что припустился он

бежать со всех ног — и ярмо тянет, и волка. Волк хрипит:

— Не беги, дуралей! Не бойся, черт полоумный!

А черт ничего не слышит, бежит как оглашенный. Так и тащил за собою волка, пока тот головой промеж двух деревьев не встрял. Тут из ярма клинышек выпал, оно и распалось. А черт дальше помчался. Может, и сегодня еще бежит.

Удалец портной навсегда от черта избавился и от волка тоже, зажил он счастливо со всеми детьми-домочадцами. Золота ведь заработал с избытком.

Работай, кошка, работай!

Жил на свете совсем бедный парень. А женился на дочке богатого. Перед венцом она одно условие жениху поставила: как бы ни было, но она никакую работу делать не будет. Хватит им на жизнь и того, что она в дом принесла. И еще взяла с жениха слово, что он никогда ее бить не станет.

Парень на все согласился. Да только приданого жены не так уж много и было. И скоро стал он опять работать до кровавого пота — то в лесу деревья валит, то в поле трудится,— а молодая жена дома сидит, пальцем о палец не ударит, с соседками лясы точит.

Так шли дни, недели, а там и месяцы пробежали. Помалкивает бедняк, жену не бьет, обещание выполняет. Но только однажды терпение у него кончилось. Утром, перед тем как на поле идти, говорит он кошке:

— Слушай ты меня, кошка, да на ус наматывай: покуда я в поле работаю, ты у меня дом приберешь, ужин состряпаешь и кудель напрядешь одну шпулю. Не выполнишь — поколочу, до самой смерти будешь помнить.

Слышит это жена, но молчит, а про себя думает: «Ах ты, господи, видно, муж мой ума решился».

Слышала ли кошка, что ей хозяин наказывал, про то не скажу, не знаю, видел я только, как она дремала у печки на лавке, даже глаз не открыла.

— Ну, все, сделаешь как сказано,— добавил хозяин,— работай, кошка, работай, не то быть тебе битой.

Тут жена не выдержала, вмешалась:

— И что это вы говорите нелепое, муженек, да кошка и понять вас не может.

— А мне все равно, может или не может,— закричал муж,— а дело чтоб было сделано! Больше-то мне некому в этом доме приказывать!

С тем и ушел. Жена дома осталась, кошка дремала на лавке. Дело уже к полудню шло, вдруг хозяйка и говорит:

— Работай, кошка, работай, не то муж мой поколотит тебя! Кошка, ясное дело, и ухом не повела.

«Ну, что ж,— подумала молодая хозяйка,— поколотят тебя, не меня». И пошла прочь со двора, к одной заглянула соседке, к другой, завечерело уже, когда она домой воротилась.

В доме, конечно, не убрано, не подметено, ужина нет и кудель не прядена.

Приходит хозяин домой, видит, кошка ничего не сделала.

Ох и рассердился он, схватил кошку, привязал ее жене своей на спину, взял ремень и отхлестал как следует. Кошка визжит, хозяйка плачет-заливается, руки сложив, мужа своего молит:

— Смилуйтесь, добрый муженек, не бейте больше кошку, она ведь работать не может!

— Не может, говоришь? — кричит муж.— А кто ж вместо нее работать будет, не ты ли?

— Я, я буду работать,— клянется жена,— только не бейте кошку! Опомнясь немного, бросилась жена к отцу своему, стала плакать да

жаловаться, как жестоко избил муж бедную кошку у нее на спине. И про то рассказала, какое дала обещание. Отец ей говорит:

— Что ж, доченька милая, коль уж дала обещание, что будешь за кошку работать, придется тебе потрудиться, иначе и завтра кошке несдобровать.

И приказал он дочери домой идти, к мужу. «Теперь,— говорит,— там твое место».

Да только не пошло, видно, наказание впрок: молодая хозяюшка и на следующий день все дела на кошку оставила.

Правда, муж ее, уходя, и на этот раз не ей, а кошке наставленья давал. «Работай,— говорит,— кошка, работай, не то будешь битой».

Вечером приходит хозяин домой, а кошка опять ничего не сделала. Что ж, привязал он кошку жене на спину и так ремнем отхлестал, что бедная кошка, извиваясь, всю спину хозяйке исцарапала.

Побежала молодая жена к отцу своему жаловаться, но отец и слушать не стал, велел домой возвращаться.

Опять наступило утро, хозяин кошке опять приказывает:

— Значит, так, кошка, слушай: дом приберешь, подметешь, ужин состряпаешь, кудель напрядешь, а не то быть тебе и в третий раз битой.

Похоже, кошка стала хозяина понимать, потому что едва его голос услышала, опрометью из дому бросилась.

Да только напрасно она испугалась: не пришлось ей трудиться. Все за нее сделала молодая хозяйка. Дом прибрала, пол вымела, воды

принесла из колодца, огонь развела и такой ужин состряпала, что и король облизнулся бы.

Успела она и кудель напрясть, да не одну шпулю, а три. Вот как дело пошло! Просто кошку жалела, очень жалела бедняжку, оттого и смирилась.

Да и кого ж ей было жалеть, как не кошку? Не свою же спину!

Как бы там ни было, приходит хозяин домой, а стол уж накрыт. Все стоит горячее, запахи такие, что и сытый поесть захочет. Вдвоем сели за стол. Ели-пили, совсем повеселели.

Больше кошку в этом доме не били, а хозяева зажили богато, за семь верст окрест другого такого хозяйства не было.

Если не верите, ступайте проверьте.

Зайцы короля

Было ли, не было, может, и было, да за семьюдесятью семью царствами-государствами жила на свете бедная женщина с тремя сыновьями. Совсем они обнищали, на обед воду варили, стружкою заправляли, так и перебивались со дня на день. Подросли сыновья, надоело им бедствовать-голодать, и решили они побродить по свету, счастья попытать.

Однажды старший сын и говорит матери: — Испеки мне, матушка, лепешку в золе, пойду я счастья искать по свету. Поплакала бедная женщина и отпустила сына. Шел он по дорогам, брел по горам и долам, глядит — неподалеку колодец стоит, а сруб у него позолоченный. Сел парень возле колодца, достал из котомки лепешку. Только положил в рот кусок, откуда ни возьмись, мышка выбежала, встала перед ним и говорит:

— Дай, молодец, лепешки кусочек, вот уж семь дней, как у меня ничего во рту не было.

— Да хоть бы и семьдесят семь дней ты не ела, мне-то что. Этой лепешки для меня одного мало,— говорит ей парень.

Приуныла мышка, поплелась прочь, едва ноги передвигает, схоронилась в ямку, а парень дальше пошел.

Долго шел, пока не очутился в стольном городе королевском. Направился парень сразу в королевский дворец, сел у ворот, счастья-удачи поджидает. Сколько-то времени прошло, выходит король. Увидел парня, первый с ним поздоровался, спрашивает:

— Куда путь держишь, бедный человек?

— Ищу, государь, службу какую-нибудь, может, что и найду.

— Тогда во двор ко мне заходи, там у меня зайцев сто штук, найму тебя к ним пастухом. Выгони ты их на лужок, да гляди ни одного не потеряй, не то и голову потеряешь!..

Утром погнал парень сотню зайцев в поле, а они, только из города вышли, сразу все врассыпную. Совсем духом пал молодец, в сторону дворца и поглядеть боится: бросился наутек, до самого дома бежал без передышки. Рассказал он братьям, где был и что делал, про все рассказал, что с ним случилось. Вышел тут средний брат, на руки поплевал.

— Теперь я,— говорит,— пойду счастье попытаю и уж зайцев тех устерегу, жив не буду.

Да только и с ним все было точно так, как со старшим братом. У колодца позолоченного и он присел отдохнуть, мышка и у него кусочек лепешки попросила, а он ничего ей не дал. Пришел в столицу королевскую, нанялся к королю зайцев стеречь, а наутро, как в поле их вывел, разбежались зайцы в разные стороны.

Вернулся парень домой несолоно хлебавши, а тут младший брат Янко в дорогу сбирается: ну как ему улыбнется счастье! Испекла ему матушка лепешку в золе, большая получилась лепешка, как у тачки колесо, и отправился Янко счастья искать.

Вот идет он, бредет и видит колодец позолоченный. Сел возле него закусить, выбегает мышка и просит, умильно так, кусочек лепешки.

— Веришь,— говорит,— две недели крошки во рту не было!

— Ах ты, мышка-малютка, да я с радостью,— отвечает ей Янко,— может, и мне не придется долго на одной этой лепешке сидеть.

Поблагодарила его мышка и говорит:

— Ну, бедный человек, за добро я тебе добром отплачу. Я ведь и старших твоих братьев просила уделить мне кусочек, только они-то недобрые оказались.

Метнулась она к себе в норку и выносит оттуда маленький рожок.

— Возьми этот рожок, добрый человек, он тебе пригодится.

— Ой ли? Что ж мне с ним делать? — спрашивает Янко.

— Бери, бери,— говорит мышка,— а как случится какая-нибудь беда, подуй в него, и все обернется к лучшему.

Подумал Янко: «Рожок, конечно, вещь бесполезная, но и вреда от него не будет. Возьму». Бросил он рожок в котомку и зашагал дальше. Нигде не останавливался, пока до королевского дворца не добрел. Пришел, сел в воротах, выходит король.

— Что тебе нужно здесь, бедный человек? — спрашивает. Янко королю говорит:

— Хочу к кому-никому в работники наняться.

— Вот и ладно,— говорит король,— мне как раз толковый пастух требуется зайцев пасти. До сих пор, сколько пастухов было, никто не сгодился. Так что ты уж гляди, чтоб ни один заяц не пропал, а не то и твоя голова пропадет!..

На том сговорились. Утром выгнал Янко сотню зайцев на луг, а они на траву и не глянули, разбежались вмиг кто куда.

— Ой, дева Мария, святой Иосиф, что ж мне делать теперь! — воскликнул Янко.

Вспомнил он тут про рожок, нашарил в котомке, подул в него, и вдруг все сто зайцев повернули назад и сбились в кучу, как овцы.

Видел все это король с галереи дворцовой, ничего понять не мог: каким таким колдовством Янко-пастух всех зайцев в кучу собрал? «Ну, погоди же,— думает,— не может быть, чтобы привел ты домой всех зайцев до единого. Во всяком случае, уж я тебя испытаю».

Призвал он служанку, велел ей мешок взять, пойти на луг и попросить у пастуха зайца, на него, короля, сославшись.

Побежала служанка на луг, просит у пастуха зайца, а он ей:

— Нет, не дам, мне моя голова дорога.

Она опять: так и так, во дворце гостей ждут, король обоих их лишит головы, если не будет на столе зайца.

Спорили они, спорили, откуда ни возьмись, мышка прибежала, незаметно шепчет Янко на ухо:

— Не бойся ничего, одного зайца дай ей, остальное моя забота. Послушался Янко мышку, схватил одного зайца за ухо, в мешок

бросил, девушка во дворец побежала. Да только мышка успела за ее мешок уцепиться. Девушка сто шагов не сделала, а мышка уж дырку прогрызла в мешке, заяц выскочил да опрометью к остальным кинулся. Мышка тоже с мешка наземь спрыгнула, схватила коровью лепешку и в мешок сунула — вместо зайца.

Вечером пригоняет Янко зайцев домой, а в воротах король стоит, ругается, проклятьями сыплет.

— А ну, иди, иди сюда, висельник, ты что ж это мне в мешке прислал?

— Богом клянусь,— отвечает Янко,— зайца послал, государь! Позвали служанку.

— Скажи, девушка, что дал тебе пастух?

— Зайца дал, ваше величество, право зайца дал, чтоб меня гром разразил!

— Гм, никогда такого не видывал,— удивился король.— Где ж он, заяц тот?

Стали зайцев считать, и один раз, и два, и три пересчитали, все равно ровно сотня выходит.

— Ну, пастух, таких пастухов у меня еще не было,— сказал король, — чтоб и зайца отдать, и ни одного не лишиться. Говори, чего ты желаешь!

— Дай ты мне, государь, лохань золота, потому как дома у нас бедность страшная.

Тотчас приказал король большой мешок принести и доверху набить его золотом. На двенадцати волах везли тот мешок — едва довезли. Из дальних краев приходили люди на такое богатство любоваться.

А кто не верит, пусть сам пойдет да проверит.

Провидец Янко

То ли было, то ль не было, а где и было, неведомо, по-за семьюдесятью семью странами-государствами жил бедняк с тремя сыновьями, а уж бедны они были, как церковная мышь, черствой корке и той радовались, только редко им радоваться доводилось.

Однажды утром проснулись они, отец спрашивает старшего сына:

— Расскажи-ка, сынок, что ты видел во сне?

— Снилось мне, родимый батюшка, будто сижу я у накрытого стола, стол от яств всяких ломится, а я ем да ем, сколько пузо вмещает, и еще побольше...

— Выходит, ты сыт, сынок,— говорит отец,— а коли так, то и хлеб тебе нынче без надобности. К тому же нет его в доме.

Повернулся отец к среднему сыну, спрашивает:

— А тебе что приснилось?

— Мне, родимый батюшка, вот что приснилось: будто бы купил я себе на ярмарке сапоги со шпорами да тут же и надел их, каблуками щелкнул, шпоры зазвенели, да так, что в семидесяти семи странах слышно было.

— Ну-ну, сынок, порадовал ты меня, — говорит отец, — уж теперь-то не придется мне сапоги тебе покупать. Оно и не на что.

Теперь и младшего черед подошел.

— Ну а ты, Янко, сынок, что во сне видел?

— Я, родимый батюшка, тоже сон видел, только не расскажу я его никому на свете.

— Можешь никому не рассказывать, но мне ты расскажешь!

Однако же напрасно отец допытывался, выспрашивал, напрасно угрозами да колотушками надеялся упорство сына побороть — ни словечка не проронил Янко про сон свой. А когда не стало сил побои терпеть, выскочил из дому на улицу, оттуда в поле да в лес подался. Бежит Янко, через кусты, рытвины перемахивает, а за ним отец топает с поленом в руках.

Вдруг навстречу им вылетает карета, шестериком запряженная, из окошка кареты король глядит, позади вся свита королевская скачет. Увидел король отца с сыном, спрашивает:

— Эй, земляк, по какой такой причине паренька поленом учить надумал?

— А что ж еще делать мне с ним, коли он свой сон рассказать не желает! — говорит бедняк.

— Ладно, ладно, оставь уж сына в покое, — отдает король приказ свой, — пусть-ка лучше идет ко мне в услужение, мне он сон свой расскажет!

Бедняк обрадовался, да и как не радоваться, когда король кошель денег отвалил ему за Янко. Вернулся бедняк восвояси, король своей дорогой поехал, Янко вслед побежал.

Только прибыли во дворец, король первым делом кликнул Янко к себе.

— Ну, Янко, сынок, рассказывай свой сон.

— И жизнь моя, и смерть моя в твоих руках, великий король,— сказал Янко, — но сон свой и тебе не расскажу. Нельзя мне его рассказать никому на свете.

Рассердился король, раскричался.

— Повешу тебя,— кричит,— четвертую, к лошадиным хвостам привяжу, заживо раздеру!

Но не помогли угрозы, не рассказал Янко про сон свой. Король совсем в ярость пришел:

— Ну погоди же, наглец, я тебя проучу! Не стану ни вешать тебя, ни четвертовать, ни к лошадиным хвостам привязывать — ждет тебя смерть во сто крат ужаснее.

Призвал он тут двух солдат и приказал им отвести Янко в самую высокую башню дворца своего, а дверь и окна в той башне замуровать — пусть сгинет, упрямец, погибнет медленной смертью от голода и от жажды.

Ведут солдаты Янко в башню, а навстречу им королевна идет. Увидела Янко, и очень он ей приглянулся. Когда же узнала, какая ждет его кара, твердо решила: «Хоть жизнью поплачусь, а красивого да храброго молодца вызволю!»

Втолкнули солдаты Янко в башню, стали входы-выходы замуровывать. А королевна отозвала одного каменщика в сторону, много денег дала и попросила один камень в кладке не закреплять, чтобы можно было его и вынуть, и на место поставить.

Каменщик сделал так, как королевна желала. И не помер Янко от голода-жажды, потому что королевна каждый день исхитрялась незаметно отнести ему и еды и питья, так что ни в чем он не знал нужды.

Проходит какое-то время, и вот однажды присылает татарский хан королю семь белых лошадей, все семь — как одна, ничем друг от дружки неотличимы. А гонец хана татарского докладывает: лошади эти — погодки, каждая другой на год младше, если с самой старшей счет вести, и должен король или кто-либо из людей его угадать, которая лошадь первой на свет появилась, которая — второй, третьей, четвертой, пятой, шестой и седьмой. Если ж не угадают, тогда соберет хан большое войско и все королевство разрушит, камня на камне не оставит, и короля не пощадит, только королевну помилует. В жены ее возьмет.

Кликнул тут король своих советников, они целый день и целую ночь головы ломали, думали, как хитрую загадку разгадать, потом, не чинясь,

созвали со всей страны самых мудрых, да только не нашлось никого, кто бы сумел лошадей одну от другой отличить.

Горюет король, горюет народ, горюет и королевна — не хочет татарскому хану в жены достаться. Вечером, как обычно, понесла она ужин для Янко и рассказала, обливаясь слезами, какая беда надвинулась неминучая.

— Да с чего ж вы так убиваетесь, прекрасная королевна,— говорит ей Янко,— очень просто ведь загадку с лошадьми разгадать. Скажите вашему батюшке, чтоб приказал поставить во дворе семь корыт с ячменем, только в каждое корыто от урожая разных годов пусть ячмень-то насыплют. Увидите: к нынешнему зерну самая молодая лошадка кинется, к летошнему — та, что на год ее старше, и так все семь разберутся.

Бегом побежала королевна к отцу, рассказала, что и как сделать надобно.

— Кто ж тебя научил? — спрашивает король.

— Сон приснился,— ответила королевна: боялась признаться, что жив-здоров Янко.

Покачал король головой — верить? не верить? — но иного ничего никто не придумал, и сделали так, как королевна сказала. А когда лошади подошли каждая к своему корыту, бирки им на шеи привязали, год обозначив, какая когда родилась. С тем и вернули лошадей татарскому хану.

Очень татарский хан удивился: какой такой ведун разгадать его загадку сумел? Угадано-то было правильно! Но только он нипочем не хотел от злой затеи своей отступиться. Послал королю палку, ровную-ровную, что с того, что с другого конца одинаковой толщины, а гонцу наказал на словах передать:

— Не угадаете, какой конец палки от комля идет, с войском нагряну, страну разорю, камня на камне не оставлю.

Опять собрались в королевском дворце старейшие да мудрейшие, так и эдак вертят палку, никак угадать не могут, какой конец от комля идет. Под вечер наведалась королевна к Янко, рассказала ему, какую еще придумал загадку татарский хан.

— Не плачьте, не печальтесь, прекрасная королевна,— сказал ей Янко,— эту загадку разгадать легче легкого. Возьмите нитку, обвяжите палку точно посредине и на весу подержите. Один конец палки не-

пременно чуть-чуть книзу опустится — это и есть тот конец, что от комля идет.

Королевна побежала к отцу, сказала, что ночью опять вещий сон видела: будто явился ей старый человек и научил, что и как сделать.

Тотчас привязали нитку, как королевна сказала, и увидели: один конец палки чуть-чуть книзу пошел. Сделали на нем зарубку: вот, мол, конец, что от комля идет,— и назад отправили хану татарскому.

На этот раз хан и вовсе разгневался. Схватил свой лук и пустил стрелу прямо в королевский дворец; стрела в стену вонзилась, да так, что дворец задрожал. Подбежали люди к стреле, а на конце ее записка привязана: если эту стрелу не сумеют так же, с одного раза, в ханский дворец стрельнуть, хан немедля на королевство походом пойдет, всех перебьет, одну королевну в живых оставит.

Кликнул клич несчастный король, всех витязей храбрых созвал, тому, кто сумеет стрелу во дворец ханский пустить, обещал отдать дочку в жены и полкоролевства в придачу. Да только не нашлось среди витязей никого, кто бы взялся за дело: ведь до ханского дворца много ли, мало ли — а семьдесят семь верст верных будет!

Король совсем уж отчаялся, да и королевна тоже. Не верилось ей, что Янко и на этот раз помочь сумеет. Но все же побежала к нему украдкой, заливаясь слезами, о новой беде поведала.

— Не плачьте, прекрасная королевна,— сказал Янко,— положите камень на место, словно и не вынимали его никогда, и ступайте к отцу. Скажите ему, что видели вещий сон: будто бы жив еще тот человек, которого по приказу королевскому в башне замуровали, и старец сказал вам, что сумеет этот человек стрелу хану вернуть.

Все передала королевна отцу, как Янко научил ее. Не поверил король, что жив еще тот дерзкий парень, однако приказал размуровать башню. То-то он удивился, когда Янко увидел. Янко и прежде был статным да ладным, а стал еще сильнее и краше. Обрадовались все, подхватили Янко, во двор повели, показали стрелу — она так в стене и торчала.

— Всего-то и дела? — засмеялся Янко.

Выдернул он стрелу из стены, размахнулся да как пустит ее! В воздухе только гул прошел, а дворец татарского хана заплясал, закружился на месте.

— Ну,— сказал хан,— старый я уже человек, половину хлеба своего съел, но такого срама-позора не знавал никогда. Желаю собственными глазами увидеть того храбреца, который стрелу мою назад бросил.

Послал он вестника к королю, а Янко и не заставил себя просить, тотчас тронулся в путь сам — двенадцатый. Но оделись они все одинаково, и оружие у каждого из двенадцати ничем от других не отличалось.

Приехали двенадцать витязей к хану, хан их за стол усадил; и приглядывается, и выведывает, а никак угадать не может того молодца, что стрелу на семьдесят семь верст бросить сумел.

— Ладно, сынок, теперь я за дело возьмусь, все, что надо, выведаю, — сказала хану его мать. А она колдунья была.

Приказала старшая ханша постелить двенадцати витязям в одной комнате. А сама спряталась там же, в уголке, стала ждать. Когда все улеглись, один из витязей говорит:

— Поганый он человек, этот хан, но что правда, то правда: вино у него какое-то особенное.

— А как же, особенное,— другой витязь ему отвечает,— потому что в нем кровь человечья.

— Да и хлеб у него отменный,— не унимается первый витязь. А тот, второй, ему говорит:

— Чему ж тут дивиться, ведь этот хлеб на женском молоке замешен.

— А постели-то какие мягкие!

— Еще бы, как-никак колдунья стелила,— отозвался все тот же витязь.

Приметила старая ханша, с какого ложа ответы доносятся, и ночью, когда все заснули, неслышно подкралась к Янко и прядь волос отрезала.

Утром витязи пробудились, видят — у Янко сбоку прядь волос выстрижена.

— Это ханша-колдунья исхитрилась, ее рук дело, — говорит Янко.— Но да мы ее перехитрим.

Витязи отхватили друг другу по пряди волос и явились пред ханом. А старая ханша тем временем уже рассказала сыну, что ночью слышала и какую хитрость замыслила.

— Теперь, сынок, тебе только и дела поглядеть, у кого из них прядь волос срезана. Это и будет тот самый витязь, который над тобою верх взял.

Да только что ж: смотри не смотри пряди не хватает.

— Видно, все мои хитрости-затеи

хан,— не могу угадать, который из вас тот самый витязь, за пояс заткнул.

— А ты не старайся, я ведь и сам признаюсь,— говорит ему Янко.— Я и есть тот самый витязь.

— Ну, коли не врешь, поведай-ка мне, отчего ты решил, будто в моем вине кровь человечья?

— А вот отчего,— отвечает Янко.— Твой слуга, вино подавая, палец случайно порезал, и кровь в вино брызнула.

Призвал хан слугу, который за обедом прислуживал.

— Правда ли,— кричит,— что вчера в вино твоя кровь попала?

— Смилуйся, великий хан, не вели голову рубить! Это правда: вчера я, вино подавая, палец порезал, и капля крови в вино попала.

Прогнал хан слугу, от злости зубами скрежещет и опять спрашивает:

— Теперь скажи, откуда ты взял, будто хлеб был на женском молоке замешен?

— Твоя повариха грудью младенца кормит, вот капля ее молока и попала в тесто.

Хан за стряпухой послал.

— Верно ли, что твое молоко в тесто попало?

Задрожала от страха несчастная женщина, в ноги хану повалилась:

— Верно, великий хан, смилуйся!

В ярости прогнал ее хан и опять Янко спрашивает:

— А почем же ты знаешь, что постели ваши колдунья стелила?

— Так ведь стелила нам ваша матушка, а она, не в обиду вам будь сказано, колдунья и есть.

Закричал тут хан в страшной ярости:

— Вижу, что ты похитрее меня, да только не допущу я себе такого посрамления, не потерплю, чтоб жил на земле человек, который бы меня умом превзошел. А ну-ка, заветный меч, вон из ножен!

Выхватили они оба мечи и сразились так, что дворец задрожал. Но Янко не только хитроумнее хана был, но и куда сильнее — одолел он врага постылого, одним ударом голову ханскую с плеч снес, будто ее там и не было. Кончили дело витязи, сели на коней и домой поскакали, во дворец своего короля.

А там уже ждали их, столы для пиршества приготовили. Был среди гостей и священник. Янко с королевною в тот же час обвенчали, и так весело гуляли на свадьбе, что и в нашей деревне было слышно.

Должно быть, все они и сейчас еще живы, коли не померли.

Два вола с горошинку

Было однажды там, где и не было, по ту сторону океана невиданного — большое море, а посреди моря большой-большой остров; посреди этого острова стояла большая гора, а на вершине горы тысячелетнее дерево. На том дереве было девяносто девять ветвей, и на девяносто девятой ветке висела сума с девяносто девятью потайными кармашками; в девяносто девятом кармашке хранилась мудрая книга моего дяди Лаци, было в ней девяносто девять листов, на девяносто девятом листе и прочитал я вот эту сказку.

В неизвестные времена жил человек, бедный-пребедный, а сосед его был еще беднее. У того был сын, у этого — дочь. Думали бедняки, думали и решили своих детей поженить, две нищенских сумы вместе сложить.

— Знаешь, что я надумала, муженек? — говорит однажды молодая жена.— Ничего, что вы не папистской1 веры, попробуйте разок попоститься в пятницу: может, господь вас чем-нибудь одарит за это.

Послушался молодой муж совета, в пятницу честно постился, ни кусочка во рту не было, но господь ничего ему за это не дал. «Ну, что ж,— думает бедняк,— попробуем еще раз, пускай за богом должок останется». В следующую пятницу он опять пост объявил, и в следующую тоже — сам не заметил, как и семь пятниц прошло. А господь все не торопится долги отдавать. «Ну нет, дальше так не пойдет,— рассердился бедняк, — уж если господь хотел меня наградить, сейчас самое время». Подумал-подумал бедняк и говорит жене:

— Слышь, жена, испеки ты мне лепешку в золе, потому как решил я сам к господу богу пойти. Надо ж узнать, в чем я сплоховал.

Жена испекла лепешку, и бедняк пошел бога искать.

В полдень оказался бедняк у дремучего Герецкого леса, видит, на поляне старец седой на двух волах пашет, а волы совсем малюсенькие, с горошинку, не больше. Поздоровался бедняк. Старец приветливо спрашивает:

— Куда путь держишь, бедный человек?

— Мне, отец, до господа бога дойти надобно,— отвечает бедняк.— Семь пятниц подряд я постился, а он ничего не дал мне за это. Вот я и решил узнать почему.

— Ну, ради этого ноги трудить не стоит, — говорит седой старец. — Вот дам я тебе этих двух волов. Не гляди, что они с горошину, заживешь с ними припеваючи. Только никому их не продавай ни за что!

Погнал бедняк двух малюток волов домой. На другой же день с ними в лес отправился. Телегу по колесу, по доске собрал у соседей: один колесо ему дал, другой — ось, третий — дышло; все это он пригнал кое-как, приладил — какая-никакая, а все же телега. Положил он на нее два бревнышка, а больше не смеет: не столько за телегу боится, сколько в волов-крохотулек не верит. Да только были волы не простые, волшебные; он уж собрался в обратный путь, а один вол и говорит:

1 Папистами протестанты называли католиков.

— Неужто мы станем позориться, по деревне ехать с этими жалкими двумя бревнышками? Нет, хозяин, ты уж нагрузи телегу как следует.

Бедняк только головой покрутил, но решился все-таки, нагрузил бревен целую гору. Только из лесу выехал, а навстречу граф катит с деревенским старостой. Увидели господа, что два вола с горошинку этакую гору дров тащат, чуть навзничь не повалились.

Граф бедняку говорит:

— Этих волов я у тебя покупаю, мужик. Сколько ты за них хочешь?

— Не продам я их, господин граф,— отвечает бедняк. Рассердился граф, приказал бедняку Герецкий лес за один день

вспахать, засеять, забороновать, а не поспеет — без волов останется. Бедняк чуть не плачет: что тут поделаешь? А вол ему вдруг говорит:

— Не печалься, хозяин, раздобудь только плуг, остальное наша забота.

Побежал бедняк по деревне. Один колесо дал от тачки, другой — лемех большой, тот — лемех малый, этот — постромки; часу не прошло — сладил бедняк плуг.

Отправились они в Герец. Когда пришли, один вол-малютка говорит:

— А теперь, хозяин, ложись и спи спокойно; что надо, мы сделаем сами.

Бедняк возражать не стал, лег спать, а когда пробудился, все было вспахано-забороновано. Воротились домой, бедняк доложил старосте, что работу выполнил. Староста с графом в Герец помчались, каждый вершок пашни облазили, нигде не нашли огрехов.

— Ну, вот что, бедняк,— говорит тогда граф бедняку,— сена у меня много заготовлено, объедешь мои луга, за один день соберешь все, до последней травинки, и свезешь сено в мой двор. Не поспеешь — останешься без волов!

Вышел от графа бедняк, чуть не плачет, но волшебный вол опять его утешил:

— И не вздумай печалиться, добрый хозяин! Ложись-ка вот здесь, на меже, да спи, ни о чем не заботься!

И правда, сколько ни было сена у графа, волы все за день собрали до последней травинки и на телегу сложили: получилась такая гора, что бедняк и не видел верхушки. Подъехали к графской усадьбе, бедняк пошел прямо к графу, докладывает: так и так, сено привезено, но придется дворец отодвинуть немного, иначе сено во дворе не поместится. Граф не дослушал, бедняка взашей вытолкал, тот с лестницы

скатился, чудом ребра не переломал. Увидели это малютки волы, тронули слегка телегу, задела телега дворец, задом наперед его повернула. Граф чуть не помер со злости.

— Ну, так слушай, бедняк, мое слово,— сказал граф.— Желаю я в аду побывать, поглядеть, что там да как. Повезешь туда и меня, и старосту. Не захочешь — волов лишишься, да и самому тебе несдобровать!

Совсем приуныл бедняк. Разве знает он, где дорога в ад? Не бывал никогда в тех краях даже близко. А вол опять говорит ему:

— Не печалься, хозяин! Очень хорошо, что они в ад захотели спуститься. Для обоих самое подходящее место!

Подъехал бедняк к дворцу графскому, граф и староста влезли на большую телегу, волы-малютки покатили телегу к преисподней. Под вечер у въезда оказались. Волы с разбегу лбами по воротам ударили, граф и староста из телеги вылетели, вверх тормашками в пекло влетели.

— А теперь, хозяин, закрой за ними ворота, да покрепче,— сказал один из волов.

Бедняк совета послушался, и остались граф со старостой в аду до конца дней своих.

А бедняк с волами-горошинами и нынче живет-радуется, коль не помер еще.

Бей, не жалей, моя палочка!

Было оно или не было, за семьюдесятью семью государствами, по сю сторону моря дальнего жил однажды бедный дровосек. Бедный был, как церковная мышь, даже еще беднее. С рассвета до заката в лесу деревья валил, а на обед да на ужин ничего, кроме ломтя черствого хлеба, заработать не мог.

Вот сидит он однажды под деревом, хлеб жует, вдруг видит, откуда ни возьмись, стоит перед ним седой старик.

— Дай,— говорит,— и мне хлебушка.

— Как не дать,— улыбнулся дровосек,— вижу я, что твоя милость и меня беднее.

Разломил он хлеб пополам и одну половину дал старику.

— Так знай же, бедный человек,— сказал тут старик,— добрых я награждаю, а злых наказываю. Ты со мной последним куском поделился, за твое добро и я тебе добром отплачу.

«Какого уж добра ждать мне от этого древнего старца!» — подумал дровосек, но вслух ничего не сказал.

А старик вынул из сумы скатерть и говорит дровосеку:

— Дарю тебе эту скатерть, бедный человек. Как проголодаешься, скажи: «Скатерка, скатерка, накрывай на стол!» — и в тот же миг появится перед тобой стол, а на столе — всякая снедь, какую душа твоя пожелает, глаза да рот взалкают.

Поблагодарил бедняк за подарок, простился со старцем и пошел домой. А сам думает: «Ну и пусть старик прихвастнул, скатерть и сама по себе денег стоит. Но надо все же испробовать ее, как проголодаюсь».

Само собой, этого долго ждать не пришлось: немного всего и прошел дровосек, а в животе уж урчит. Тут как раз корчма показалась. «Ладно,— думает дровосек,— зайду в корчму, там и испытаю скатерку». Вошел он, сел за стол, вынул скатерку из сумы и приказывает:

— Скатерка, скатерка, накрывай на стол!

Ну, чудо так чудо! Скатерка мигом развернулась, накрыла стол — дровосек и глазом моргнуть не успел, а на столе каких только яств не было! Булка белая, поросенок жареный, блины с творогом, голубцы, курица фаршированная...

Подбегает корчмарь к нему, руками всплескивает:

— Где ж вы скатерть такую добыли, мил человек? Дровосек все ему рассказал.

Ох как полюбили его с ходу что корчмарь, что корчмарша! Подсели оба к столу, вместе с ним пировали. Бедный дровосек и домой не пошел, остался в корчме ночевать. Корчмарша сама ему постель постелила, подождала, когда он заснет.

Ведь только этого и дожидалась! Едва заснул дровосек, она из сумы его скатерть вытащила, наскоро сшила точно такую же и в суму положила.

Утром пошел бедный дровосек дальше, до самого дома не останавливался. Пришел и радостно так говорит жене:

— Ну, жена, теперь мы с тобой заживем! Принес я такую скатерть,

что стоит мне слово сказать, появится на ней снеди всякой видимо-невидимо, на всю деревню хватит!

— Уж вы, муженек, не дурите мне голову,— говорит жена.— Или ума вы лишились?

Выхватил дровосек скатерть из сумы и приказывает:

— Скатерка, скатерка, накрывай на стол!

Да ведь этой скатерти хоть сто раз скажи, толку не будет.

— Ах, бесстыдник, над женой потеху устроили,— рассердилась жена.— Ступайте-ка лучше назад в лес. Дома и куска хлеба нет.

— Но послушай, жена, один-то раз получилось все! — не унимался бедный дровосек.

А того, что в корчме чудо-скатерть ему подменили, и в мыслях у него не было.

Понурился бедный человек, опять в лес пошел, стал деревья рубить, как прежде, в полдень присел возле большого дерева, вынул кусочек черствого хлеба. «Интересно,— думает,— может, и нынче тот седой старец пожалует?»

А старичок уже тут как тут, опять попросил хлеба кусочек.

— С радостью поделюсь чем бог послал, старичок,— сказал дровосек,— хотя вчера ты меня очень обидел. Скатерка-то твоя один только раз меня покормила, а больше не захотела, сколько я ни просил: «Скатерка, скатерка, накрой на стол!»

— Значит, не та это скатерть, которую я тебе дал,— сказал старик.— Подменили, должно быть. Ну, не горюй, на этот раз я барашка тебе подарю. Ты ему только скажи: «Барашек, барашек, станцуй!» — и сразу из шерсти его золото градом посыплется. Только гляди, чтоб и его у тебя не украли.

Вытащил он тут из сумы белого барашка, отдал дровосеку, а сам исчез, будто сквозь землю провалился.

Обрадовался бедный дровосек, больше и веточки не срубил, веселый, домой заспешил. Но не утерпел, завернул в корчму: очень уж хотелось перед корчмарем похвастаться, какого чудо-барашка ему старик подарил.

— Ну-ка, покажи, неужто взаправду так? — стали его корчмарь с корчмаршей подначивать. .

Бедный дровосек и скажи:

— Барашек, барашек, станцуй!

И посыпались тут золотые монеты что твой град! Ну и чудо! А бедный дровосек корчмаршу да корчмаря подбадривает:

— Вы подбирайте, не стесняйтесь, у меня-то теперь деньги будут всегда, как только понадобятся!

Но, видать, корчмарю с корчмаршей и этого показалось мало. Ночью, когда заснул дровосек, украли они его барашка, а вместо него другого поставили, точь-в-точь с виду такого же.

Что говорить! Пришел дровосек домой, сказал: «Барашек, барашек, станцуй!» — а барашек знай себе блеет. Какие танцы!

Бедный дровосек бранится, жена его плачет — горюет, бедная, что муж умом тронулся.

Опять пошел дровосек в лес, да крепко придавила его печаль, работа из рук валится. В полдень сел он под дерево перекусить, вынул хлеб, но кусок не шел в горло. Сидит дровосек, горюет, глядь — перед ним опять седой старичок, но на этот раз хлебца не просит.

— Горюешь, бедный человек? — спрашивает старичок.— Барашка, видно, тоже лишился? Ну, так знай: и скатерть, и барашка корчмарь с корчмаршей украли. Но ты не печалься, я тебе еще раз помогу за доброту твою. Возьми-ка вот эту палку, ступай в корчму и скажи: «Бей, не жалей, моя палочка!» Она до тех пор будет их колотить, покуда не отдадут тебе барашка и скатерть. Но уж палку эту ты береги как зеницу ока, она ведь такая, что и с целым войском управится по твоему приказу.

Бедный дровосек даже поблагодарить не успел старика, исчез он, словно его и не было.

Чуть не бегом бросился дровосек в корчму, ни разу не остановился даже, чтоб дух перевести. Сперва просил по-хорошему скатерть да барашка вернуть ему, а как понял, что толку не будет, сказал:

— Бей, не жалей, моя палочка!

Эх, что тут началось! Завертелась палка, по спинам корчмаря с корчмаршей запрыгала — по спинам, по головам, по всем прочим местам, пока бесстыжие воры не запросили пощады.

Тут уж отдали они и скатерть, и барашка.

Обрадовался дровосек, сам не свой от радости домой побежал ветра быстрее, хотел поскорее жене доказать, что правду одну говорил. Прибежал домой, сказал:

— Скатерка, скатерка, накрывай на стол!

Скатерть на столе развернулась, и уж каких только яств там не было, всю деревню на пир созвали, едва управились. Тогда дровосек говорит:

— Барашек, барашек, станцуй! И посыпалось золото градом!

Пошел тут слух по всему государству и еще на кривой вершок

дальше, что бедняк дровосек чудо-скатертью и чудо-барашком разжился; со всех концов приезжали люди чудесам подивиться — герцоги, графы, бароны, лихие молодцы-цыгане. А однажды и король собственной персоной пожаловал. Говорит король дровосеку:

— Слышал я про твою чудо-скатерть и про волшебного барана. Приехал вот посмотреть, правда ли, что мне говорили. Но ежели окажется, что понапрасну я сюда тащился, быть твоей голове на колу, так и знай!

Ну, бедному дровосеку пугаться-то нечего. Сказал он скатерти:

— Скатерка, скатерка, накрывай на стол!

Такое угощение королю поставил, что тот ел-пил до отвалу, еще и пальцы облизал.

— Теперь барана показывай! — приказал король.

— Барашек, барашек, станцуй! — сказал дровосек.

Танцует барашек, золото градом сыплется, у короля глаза разбегаются.

— Что ж, вижу я, ты людям голову не морочил,— сказал король.— А теперь слушай мое повеление: завтра в полдень я вернусь во дворец — чтобы скатерть и барашек уже там были!

Испугался бедный дровосек: «Что же делать-то? Ведь король шутить не любит, не послушаюсь — быть моей голове на колу!»

Потому что, хотите верьте, хотите нет, а только позавидовал король бедному дровосеку из-за чудо-скатерти и барашка!

Мучился бедный дровосек, горевал-печалился, ночь не спал. А под конец решился: не понесет он королю ни скатерти, ни барашка, а тех, кто придет за ними, палкой волшебною встретит!

На другой день вечером и правда подъезжает главный придворный с дюжиной солдат и приказывает дровосеку с ними вместе в путь собираться да барашка и скатерть с собой прихватить.

— Сейчас я, сейчас,— сказал бедняк,— подождите чуток! — А сам палке подмигивает: — Бей, не жалей, моя палочка!

Палке той повторять не нужно — пустилась по спинам гостей незваных плясать, и главному придворному и солдатам крепко досталось, бегом до дворца бежали; так и так, королю докладывают.

Эх и осерчал король! Велел в трубы трубить, все свое войско собрал и пошел войной на бедного дровосека. А тот и войска огромного не испугался, сказал палочке: «Бей, не жалей!» — и она так короля по голове саданула, что он свалился с коня замертво, злая душа. Палка меж тем по войску прогуливается, минуты не прошло — лежит войско на земле поверженное.

То-то было радости по всей стране, как узнали люди, что злой король богу душу отдал. Собрался народ, королем дровосека выбрали. Очень его все любили.

И королем он хорошим был, может, и нынче живет, коль не помер.